В тот же день Джон Скотрам сообщил членам своего министерства:
Дорогие друзья!
Этим сообщением я посылаю вам очень необычный сон что у меня было в прошлую субботу утром. Я рассказал это своей жене перед церковью и повторил это снова в своей проповеди, чтобы не забыть никаких подробностей. Как раз перед обедом моя жена ушла из дома, чтобы покормить коров, пока я разогревал еду. Когда она вернулась, мы получили хорошие новости о том, что во время нашего богослужения родился прекрасный теленок. Поскольку я всегда записываю дату рождения теленка, я впервые посмотрел дату в тот день и узнал, что это было 22 октября 2011 года — 167-я годовщина начала следственного суда. Я думаю, это делает сон еще более важным. Я назвал сон: Послание четвертого ангела.
Сон Джона Скотрэма – Суббота, 22 октября 2011 г.
Во сне я вижу себя в городе, который, кажется, находится в другом времени. Я нахожусь в оживленном центре небольшого городка, напоминающем время незадолго до появления электричества. Я смотрю на себя и понимаю, что на мне странная одежда. Она вся старинного коричневого цвета, а брюки доходят только до колена, где они стягиваются пряжкой. Я ношу черные, тонко отполированные кожаные туфли, как будто их больше не купишь сегодня. Кожа очень толстая, а туфли сделаны вручную, вручную. На мне толстые шерстяные носки, которые немного царапают меня. Моя верхняя одежда напоминает фрак и спускается ниже ягодиц. Я понимаю, что это обычная одежда многих людей вокруг меня, и я не привлекаю никакого внимания в толпе. Я вижу газовые фонари повсюду на площади, и мне абсолютно ясно, что я нахожусь в коротком периоде перед введением электрического освещения. Все люди вокруг меня говорят по-английски, и я замечаю, что мой родной язык — английский. (Все, что было сказано во сне, было на устаревшем английском, на котором больше не говорят, но я понял.)
Затем я чувствую себя немного голодным. Я решаю посетить одну из многочисленных палаток с едой, которые есть здесь, в центре города. Все палатки построены из довольно грубого дерева и очень примитивны. Затем мой взгляд останавливается на одной из них с большой деревянной вывеской над палаткой. Надпись гласит: «Гамбургер». Теперь я понимаю, что это не относится к той эпохе, в которую я себя перенес, но я приближаюсь к стойке с закусками. За деревянным столом-витриной, который доходит до высоты моего живота и продавца, я вижу человека странной внешности. Он отличается от людей вокруг меня, которые, как и я, почти без исключения, имеют кавказское происхождение. На первый взгляд он не производит никакого заслуживающего доверия впечатления. Но это впечатление меняется позже, когда он обслуживает меня. У него очень темный цвет кожи, почти черный, но у него нет никаких черт чернокожего человека, но он больше напоминает мне араба. Его волосы вьющиеся и иссиня-черные, и ниспадают волнами чуть ниже уровня плеч. Я помню его лицо лишь смутно.
Он принимает мой заказ на гамбургер, а затем начинает готовить, что происходит совершенно не так, как я ожидал. Сначала он берет огромную круглую булочку для гамбургера диаметром не менее 12 дюймов и делит ее на две половины без использования ножа. «Разрезы» выглядят абсолютно чистыми, как будто их разрезали ножом. Я не могу объяснить, как он проделал этот «трюк». Когда он кладет две половинки на большую стойку из светлого дерева, их соответствующая внешняя сторона оказывается внизу, и я вижу, что две половинки имеют разную форму. Верхняя половина хлеба для гамбургера тоньше, и ее поперечное сечение напоминает полумесяц (оно вогнутое), в то время как нижняя половина глубже и напоминает чашу.
После этого мужчина ставит на стол две большие миски, обе из которых примерно соответствуют размеру чашеобразного основания хлеба для гамбургера. В одной миске я вижу красный соус, который меня немного пугает. Миска до краев наполнена этим соусом и почти грозит перелиться через край. Каким-то образом я знаю, что это не обычный томатный соус, а кровь. Но я не останавливаю мужчину — я знаю, что должен принять этот гамбургер. В другой миске два больших помидора, много листьев салата и какая-то зелень, которую я не могу вспомнить в деталях. Но я знаю, что это все вегетарианские ингредиенты.
С молниеносной скоростью мужчина мастерски разделяет два помидора на четыре половинки томата, снова используя только руки и без ножа, и кладет их в нижнюю половину хлеба для гамбургера так, чтобы в середине оставалось немного места. Затем, как вихрь, мужчина берет листья салата один за другим из миски и размещает их один за другим вокруг половинок томата в нижней части хлеба для гамбургера, так что образуется круг из 24 листьев салата. Единственное отверстие, которое остается, находится в середине половинок томата. Все это выглядит очень декоративно.
Затем я замечаю, что у мужчины под прилавком стоит гриль для мяса. Это горячая плита, на которой я вижу только один большой стейк из говядины первого сорта. Он ловко переворачивает его, и он готов. Он кладет кусок мяса в середину верхней половины хлеба для гамбургера, и теперь я понимаю, для чего предназначалось пространство между половинками томата. При соединении верхней половины хлеба для гамбургера с нижней половиной кусок мяса поместится точно между четырьмя половинками томата. Мужчина говорит мне, что только красный соус может удерживать обе половинки хлеба вместе, и что для этого нам нужна вся миска соуса. Я смотрю, как мужчина наполняет нижнюю половину хлеба для гамбургера соусом, и вся миска помещается. Я больше не вижу листьев салата и половинок томата, и мужчина собирает гигантский гамбургер, вставляя верхнюю половину с куском мяса в пространство нижней части. Он вручает мне гамбургер, и я задаюсь вопросом, сколько это стоит. Мужчина говорит: «Если тебе это нравится, это ничего не стоит».
Я ем гамбургер и ощущаю сильный привкус сырого мяса. Интересно, ем ли я его, потому что я вегетарианец, как адвентист седьмого дня. Пока я ем гамбургер, мой разум просветляется. Я сразу понимаю значение символики совершенно ясно, и что речь идет о «праведности по вере», которая состоит из двух частей. Одна часть — Иисус, а другая, большая часть — мы как Его церковь. (Мясо в верхней половине гамбургера представляет Его тело, в то время как вегетарианская часть в нижней половине представляет адвентистское послание о здоровье.) Речь идет явно о послании четвертого ангела, которое я получил за последние две недели в двух частях. Съев гамбургер, я сразу понимаю, совершенно ясно, что я испытал что-то особенное, и что сейчас самое время, когда мне должно быть показано больше.
Я сел поесть за столик напротив бара на открытом воздухе. Затем я вижу приближающегося мужчину, который является представителем кавказской национальности, и, как и я, у него осталось только немного волос на голове, хотя он еще не очень старый. Я думаю, ему около 35 или 40 лет. Он подходит к моему столу, и я вижу, что он выглядит очень, очень грустным. Я чувствую к нему симпатию и дружескую привязанность, хотя я его еще не знаю. Он подходит ближе и садится за мой стол, не задавая вопросов. Я спрашиваю его, почему он такой грустный, и он говорит мне, что у него проблемы с духовной жизнью. Он всю свою жизнь искал Иисуса, но так и не смог найти полной истины. Это сделало его таким несчастным, что он даже больше не мог найти утешения в своей семье, и он не понимал смысла своей жизни. Я сразу понимаю, что этому человеку нужно послание, которое я только что получил. Я объясняю ему «праведность по вере» и что неправда, что на кресте все закончилось. Пока я объясняю ему это на примере гамбургера, подчеркивая, насколько велика задача для каждого человека в церкви Божьей, я вижу, как его лицо начинает сиять. Оба его глаза сияют, и я вижу, что он теперь счастлив. Мы обнимаемся и договариваемся о встрече, чтобы он пришел в следующую субботу в мою церковь на богослужение. Я знаю, что он не адвентист, но он думает как адвентист и хочет жить как адвентист.
В следующую субботу я вижу себя стоящим в фойе очень большой адвентистской церкви. Там много людей, которые разговаривают тихими голосами. Мужчины и женщины все очень хорошо и прилично одеты. Здесь гораздо тише, чем в адвентистских общинах в наши дни. Я все еще нахожусь в эпоху, когда не было электричества. Зал освещается газовыми лампами. Теперь я вижу, как ко мне подходит мой друг из закусочной. Его лицо не сияет, и он снова выглядит очень грустным. Я хочу утешить его. Он говорит: «Во мне зародились сомнения относительно того, может ли весть о нашей миссии быть действительно правдой. Откуда ты берешь уверенность в том, что все это правда?» Я смотрю на него с любовью и говорю: «Все Священное Писание и труды Эллен Г. Уайт полны подтверждений». Но он говорит: «Я прочитал все за эти несколько дней, но не могу удержать в себе все богатство информации, все это, кажется, еще больше меня запутывает». Затем я улыбаюсь, потому что понимаю его, и говорю ему на своем староанглийском диалекте: «Мой друг, ты еще не понял, что Писание — это сгущенное молоко. Что ты чувствуешь, когда выпиваешь кварту молока?» Он отвечает: «Хорошо и удовлетворен». Я спрашиваю дальше: «Что ты чувствуешь, когда выпиваешь кварту сгущенного молока?» Он тоже улыбается и говорит: «Плохо. Наверное, меня бы вырвало». «Да», — говорю я, — «именно это с тобой и произошло. Ты хотел выпить через несколько дней столько сгущенного молока, сколько соответствует одному или двум галлонам обычного молока. Это слишком много. Иногда нужно сделать перерыв, чтобы переварить». Я снова рассказываю ему о символике гамбургера и важности нашей задачи в плане спасения. Теперь его лицо снова сияет.
Пока мы разговаривали, я не осознавал, что другие братья и сестры в фойе заметили нас и услышали наш разговор. Внезапно я вижу себя окруженным довольно большой группой братьев. Мужчины и женщины почти бросаются на меня. Они все так заинтересованы в теме, что я едва могу им противостоять. Они толкают и толкают меня непреднамеренно, чтобы выжать из меня все, что я знаю. Хотя меня сильно донимают, я чувствую, что это хорошо. Когда я рассказываю им все, я вижу, что их лица тоже светятся. Все они сразу же полны радости! Многие другие окружают меня, но внезапно мы слышим сирену, и все должны войти в «аудиторию». Начинается важное событие.
Я говорю «аудитория», потому что, когда я вхожу в зал адвентистской церкви, я не вижу себя в обычной церкви с деревянными скамьями на ровном полу, но я стою за задним рядом скамей, которые расположены так, что каждый следующий ряд скамей находится на более высоком уровне, чем тот, что впереди, как в лекционном зале крупного университета или большом конференц-зале конференц-центра. Я вижу все скамьи заполненными, но никаких лиц, так как я стою позади всех и нахожусь в самой высокой точке помещения. Теперь я понимаю, что мой друг стоит слева от меня, а слева от него — директор этой большой общины. Скамьи изогнуты, и есть два ряда скамей, которые разделены посередине лестничным проходом, ведущим вниз к подиуму. Я знаю, что скамьи слева заполнены адвентистами, но когда я смотрю туда, я вижу только темноту и не могу различить тела людей. Напротив, я довольно ясно вижу контуры адвентистов на правом ряду.
На трибуне начинает говорить женщина. Она читает очень важную проповедь, которую я не понимаю подробно. Но я знаю, что она говорит о том, что я нашел, что главная тема — «праведность по вере», и что это начало света четвертого ангела. Я рад, что вижу, как многие адвентисты на правых скамьях начинают сиять. Внезапно адвентист в очень черной одежде хочет встать во втором ряду, и я знаю, что это «gainsayer» (противник, помеха). (Это слово так часто приходило мне на ум во сне, что я хочу подчеркнуть его, оставив его даже в переводах в его первоначальном виде.) Затем происходит что-то, что меня глубоко пугает. Внезапно три адвентиста на церковной скамье позади него достают пистолет. Я вижу, что это старинный пистолет с одним выстрелом. Они приставляют пистолет к голове несогласного и стреляют. Когда они нажимают на курок, я не слышу выстрела и не вижу ни огня, ни дыма. Голова несогласного, которую я могу видеть только сзади, падает направо, и он «мертв». Я не вижу ни крови, ни ран. Он просто больше не двигается. Женщина продолжала говорить все это время, не впечатленная, и я вижу, как адвентисты на правой скамье сияют все больше и больше.
Затем примерно в середине рядов происходит то же самое. Противник хочет встать и прервать женщину и выдвинуть какие-то глупые возражения. За его спиной три адвентиста направляют на него свои древние ружья и нажимают на курок. Ни дыма, ни хлопка, ни огня, ни ран, но голова противника падает на правое плечо, и он молчит.
Затем я вижу противника прямо перед собой. Тут же директор, мой друг и я берем в руки одинаковые пистолеты и стреляем. Опять ни звука, ни раны, но противник мертв. Это был последний.
Затем женщина на подиуме призывает к покаянию и новому подчинению Господу Иисусу с новым знанием о нашей судьбе. Она просит всех, кто хочет подчиниться Богу, выйти на подиум. Все адвентисты с правой скамьи спускаются вниз — все, кроме мертвых несогласных. Когда я смотрю налево на другие скамьи, я замечаю, что все, кто сидел там до этого, покинули зал. Внезапно все адвентисты на подиуме поворачиваются ко мне, и женщина начинает вести их. Они поднимаются по лестнице ко мне с сияющими лицами. Я замечаю, что они хотят выразить свою благодарность кому-то. Но я никоим образом не хочу, чтобы они мне поклонялись, поэтому я хочу бежать. Сделав это, я слегка поворачиваю голову вправо и на стене позади себя вижу гигантский, грубо вырезанный крест, который, по-видимому, был там все это время, а я его не замечал.
Я снова поворачиваюсь к толпе во главе с женщиной, которая все еще приближается к моему другу, режиссеру и мне. Но теперь я понимаю, что они не хотят поклоняться мне, а падают на колени перед крестом. Я жду, пока они не подойдут ко мне, и женщина падает прямо передо мной. В этот момент из ее руки выскальзывает пистолет с таким же дизайном, как у других. Затем я становлюсь на колени перед женщиной — не для того, чтобы воздать ей почести, а чтобы вместе с ней оказать почтение и поклонение Иисусу. Я так низко опускаюсь на колени, что мои руки касаются земли. Теперь я вижу, что у меня в каждой руке по пистолету, и я кладу их перед пистолетом женщины на пол. Теперь мои два пистолета находятся прямо перед пистолетом женщины и вместе они образуют треугольник. Мои два пистолета расположены таким образом, что ствол одного направлен на рукоятку другого.
После того, как мы все вместе преклонили колени и поблагодарили Бога за все Его учения и новый свет, мы снова встаем. Женщина говорит мне, моему другу и директору, что теперь мы должны сделать постоянную запись того, что мы пережили здесь сегодня в этой общине. Мы должны сейчас пойти в кабинет директора и записать все, что здесь произошло, в церковный журнал, чтобы это никогда не потерялось.
Мы входим в кабинет директора, обитый темным деревом. Он достает с полки на стене огромную церковную книгу и с большим трудом ее открывает, так как она очень большая и тяжелая. Страницы кажутся мне огромными. Затем он начинает делать записи пером и чернилами. Все очень торжественно. Через некоторое время мы все расписываемся — директор, я, мой друг, женщина и многие из присутствующих. Директор ставит книгу обратно на полку, и мы уходим довольные и с сияющими лицами.
В следующую субботу я стою перед большим белым церковным домом, где я был в прошлую субботу. Я все еще в том же самом временном периоде, что и раньше. На этот раз я не в фойе, а снаружи огромного святилища общины. Я понимаю, что это деревянная церковь с белой краской. Она не новая, но и не слишком старая; белый цвет не супербелый, но и не слишком грязный.
Со мной там моя подруга, и мы ждем начала службы. Внезапно открываются двойные двери главного входа, и выбегает женщина. Она горько плачет и с рыданиями убегает в сторону небольшого леса. Мы с подругой бежим за ней, догоняем ее перед лесом, и моя подруга с любовью обнимает ее. Медленно и с большим терпением я начинаю с ней разговаривать. Она так сильно плачет, что я едва понимаю, что она хочет сказать. Я уже понял, как только открылись большие двойные двери церкви, что произошло что-то ужасное. Когда женщина немного успокаивается, я наконец могу понять, что она говорит: «Директор! Он умер! Когда я пришел в церковь сегодня утром, чтобы все убрать и подготовить к богослужению, я нашел его мертвым в своем кабинете на полу. Я не знаю, убил ли его кто-то или он умер от сердечного приступа. Но он умер!» Она снова рыдает и горько плачет. Внезапно мне в голову со жгучей силой приходит: «ЦЕРКОВНАЯ КНИГА! Боже мой, может быть, они хотели украсть церковную книгу!»
Тем временем приходят другие братья, и мы берем женщину под руки и возвращаемся в церковь так быстро, как позволяет ее плач. Тут же, с волнением и большой тревогой, мы вбегаем в кабинет директора. Действительно, он лежит мертвый на полу. Но я не вижу никакой крови. Он лежит лицом вниз. Церковная книга все еще на полках. Мы достаем тяжелую книгу в кожаном переплете, кладем ее на стол директора и начинаем искать запись о субботе за семь дней до этого. Нам требуется много времени, чтобы перевернуть большие, тяжелые страницы. Каждая страница написана в две колонки. Наконец мы находим начало записи — она находится на правой странице в правой колонке, начиная примерно с нижней трети.
На нем большими черными буквами написано «Церковная конференция 18XX». (Я не смог разглядеть точный год, потому что символы были немного размыты. Я обозначил это цифрой XX в году.)
Под этим заголовком находится список имен присутствующих, все из которых я забыл. За каждым именем стоит профессия участника. Я снова удивляюсь, насколько устарели названия должностей. Есть юрист, пастор, плотник и домохозяйка. Я либо не вижу больше, либо просто забыл.
Список участников заканчивается в самом конце правой страницы во втором столбце, где указано: «В этот день в этом доме произошли следующие чрезвычайно важные события:»
Мы быстро переворачиваем страницу. И тут мы понимаем, что большой прямоугольный кусок вырван из следующей страницы. Вся левая колонка, где были записаны события и новый свет, который мы все получили, отсутствует. Мы все напуганы до смерти. Внезапно женщина говорит: «Боже мой, я видела листок бумаги такой формы сегодня утром у двери кабинета директора, пробитый гвоздем. Может, он все еще там!» Мы все поворачиваемся к двери и осматриваем обе стороны. Бумаги больше нет. Там, где был гвоздь, можно увидеть только маленькую дырочку снаружи двери в кабинет директора.
Я снова поворачиваюсь ко всем остальным. Я вижу, что их лица больше не сияют. Женщина снова горько плачет. Я знаю, что то, что произошло сегодня, так сильно ее задело, что она никогда не забудет этого до конца своей жизни.
Затем я смотрю на себя, и моя одежда внезапно начинает меняться. Я вижу все как в замедленной съемке, когда мои бриджи снова превращаются в мои повседневные синие брюки, а царапанье шерстяных носков прекращается. Мои туфли снова превращаются в рабочие туфли для фермы, и теперь я ношу легкую летнюю рубашку. Внезапно я слышу громкий голос сверху и прямо позади себя. Я сразу понимаю, что это то направление, в котором я видел гигантский деревянный крест в зрительном зале. Голос был громким и громким, но не неприятным, и торжественно провозглашает: «А теперь твоя очередь!»
